Неточные совпадения
— Милушкин, кирпичник! мог
поставить печь в каком угодно
доме. Максим Телятников, сапожник: что шилом кольнет, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А Еремей Сорокоплёхин! да этот мужик один станет за всех, в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот рублей. Ведь вот какой народ! Это не то, что вам продаст какой-нибудь Плюшкин.
Может быть, Илюша уж давно замечает и понимает, что говорят и делают при нем: как батюшка его, в плисовых панталонах, в коричневой суконной ваточной куртке, день-деньской только и знает, что ходит из угла в угол, заложив руки назад, нюхает табак и сморкается, а матушка переходит от кофе к чаю, от чая к обеду; что родитель и не вздумает никогда поверить, сколько копен скошено или сжато, и взыскать за упущение, а подай-ко ему не скоро носовой платок, он накричит о беспорядках и
поставит вверх дном весь
дом.
Каренины, муж и жена, продолжали жить в одном
доме, встречались каждый день, но были совершенно чужды друг другу. Алексей Александрович за правило
поставил каждый день видеть жену, для того чтобы прислуга не имела права делать предположения, но избегал обедов
дома. Вронский никогда не бывал в
доме Алексея Александровича, но Анна видала его вне
дома, и муж знал это.
Чертопханов
поставил коня в прежнее его стойло, слегка хлопнул его по крупу и промолвил: «Ну, вот ты и
дома опять!
Мы вошли в
дом. Молодой малый, в длинном кафтане из синего толстого сукна, встретил нас на крыльце. Радилов тотчас приказал ему поднести водки Ермолаю; мой охотник почтительно поклонился спине великодушного дателя. Из передней, заклеенной разными пестрыми картинами, завешенной клетками, вошли мы в небольшую комнатку — кабинет Радилова. Я снял свои охотничьи доспехи,
поставил ружье в угол; малый в длиннополом сюртуке хлопотливо обчистил меня.
Самгин не впервые подумал, что в этих крепко построенных
домах живут скучноватые, но, в сущности, неглупые люди, живут недолго, лет шестьдесят, начинают думать поздно и за всю жизнь не
ставят пред собою вопросов — божество или человечество, вопросов о достоверности знания, о…
Самгин внимательно наблюдал, сидя в углу на кушетке и пережевывая хлеб с ветчиной. Он видел, что Макаров ведет себя, как хозяин в
доме, взял с рояля свечу, зажег ее, спросил у Дуняши бумаги и чернил и ушел с нею. Алина, покашливая, глубоко вздыхала, как будто поднимала и не могла поднять какие-то тяжести.
Поставив локти на стол, опираясь скулами на ладони, она спрашивала Судакова...
Солдата вывели на панель,
поставили, как доску, к стене
дома, темная рука надела на голову его шапку, но солдат, сняв шапку, вытер ею лицо и сунул ее под мышку.
Самгин спустился вниз к продавцу каталогов и фотографий. Желтолицый человечек, в шелковой шапочке, не отрывая правый глаз от газеты, сказал, что у него нет монографии о Босхе, но возможно, что они имеются в книжных магазинах. В книжном магазине нашлась монография на французском языке.
Дома, после того, как фрау Бальц накормила его жареным гусем, картофельным салатом и карпом, Самгин закурил, лег на диван и,
поставив на грудь себе тяжелую книгу, стал рассматривать репродукции.
Какие-то неприятные молоточки стучали изнутри черепа в кости висков.
Дома он с минуту рассматривал в зеркале возбужденно блестевшие глаза, седые нити в поредевших волосах, отметил, что щеки стали полнее, лицо — круглей и что к такому лицу бородка уже не идет, лучше сбрить ее. Зеркало показывало, как в соседней комнате
ставит на стол посуду пышнотелая, картинная девица, румянощекая, голубоглазая, с золотистой косой ниже пояса.
Для гостиной пригодилась мебель из московского
дома, в маленькой приемной он
поставил круглый стол, полдюжины венских стульев, повесил чей-то рисунок пером с Гудонова Вольтера, гравюру Матэ, изображавшую сердитого Салтыкова-Щедрина, гравюрку Гаварни — французский адвокат произносит речь.
В
доме поставили мангалы, небольшие жаровни, для нагревания воздуха.
Я разложил у себя на бюро бумаги, книги,
поставил на свое место чернильницу, расположил все мелочи письменного стола, как
дома.
После обеда мы распрощались с молодым Беном и отправились в Веллингтон, куда приехали поздно вечером. Топающий хозяин опять
поставил весь
дом вверх дном, опять наготовил баранины, ветчины, чаю — и опять все дурно.
Разумеется, Красоткин мог бы их занять интереснее, то есть
поставить обоих рядом и начать с ними играть в солдаты или прятаться по всему
дому.
Прочими книгами в старом
доме одно время заведовала Вера, то есть брала, что ей нравилось, читала или не читала, и
ставила опять на свое место. Но все-таки до книг дотрогивалась живая рука, и они кое-как уцелели, хотя некоторые, постарее и позамасленнее, тронуты были мышами. Вера писала об этом через бабушку к Райскому, и он поручил передать книги на попечение Леонтия.
Но «Армида» и две дочки предводителя царствовали наперекор всему. Он попеременно
ставил на пьедестал то одну, то другую, мысленно становился на колени перед ними, пел, рисовал их, или грустно задумывался, или мурашки бегали по нем, и он ходил, подняв голову высоко, пел на весь
дом, на весь сад, плавал в безумном восторге. Несколько суток он беспокойно спал, метался…
Надежда Васильевна и Анна Васильевна Пахотины, хотя были скупы и не
ставили собственно личность своего братца в грош, но дорожили именем, которое он носил, репутацией и важностью
дома, преданиями, и потому, сверх определенных ему пяти тысяч карманных денег, в разное время выдавали ему субсидии около такой же суммы, и потом еще, с выговорами, с наставлениями, чуть не с плачем, всегда к концу года платили почти столько же по счетам портных, мебельщиков и других купцов.
— И, наконец, — торопливо досказывал он, так что на зубах вскочил пузырь, — что земская полиция в деревне велела делать мостовую и тротуары, а в
доме поставили роту солдат…
— Кто же вас пустит в трактир? — возразил он, — мой
дом, кухня, люди, я сам — к вашим услугам, — я за честь
поставлю…
Райский увел Козлова в старый
дом, посмотреть его комнату, куда бабушка велела
поставить ему кровать и на ночь вытопить печь и тотчас же вставить рамы.
Так кухарки при найме и в условие хозяйкам
ставили, что в гости «кум» ходить будет, и хозяйки соглашались, а в купеческих
домах даже поощряли.
Его арестовали
дома,
поставили у дверей спальной с внутренней стороны полицейского солдата и братом милосердия посадили у постели больного квартального надзирателя; так что, приходя в себя после бреда, он встречал слушающий взгляд одного или испитую рожу другого.
Дом, в котором соблюдались посты, ходили к заутрене,
ставили накануне крещенья крест на дверях, делали удивительные блины на масленице, ели буженину с хреном, обедали ровно в два и ужинали в девятом часу.
После обыкновенных фраз, отрывистых слов и лаконических отметок, которым лет тридцать пять приписывали глубокий смысл, пока не догадались, что смысл их очень часто был пошл, Наполеон разбранил Ростопчина за пожар, говорил, что это вандализм, уверял, как всегда, в своей непреодолимой любви к миру, толковал, что его война в Англии, а не в России, хвастался тем, что
поставил караул к Воспитательному
дому и к Успенскому собору, жаловался на Александра, говорил, что он дурно окружен, что мирные расположения его не известны императору.
Пить чай в трактире имеет другое значение для слуг.
Дома ему чай не в чай;
дома ему все напоминает, что он слуга;
дома у него грязная людская, он должен сам
поставить самовар;
дома у него чашка с отбитой ручкой и всякую минуту барин может позвонить. В трактире он вольный человек, он господин, для него накрыт стол, зажжены лампы, для него несется с подносом половой, чашки блестят, чайник блестит, он приказывает — его слушают, он радуется и весело требует себе паюсной икры или расстегайчик к чаю.
Со времени Возрождения талант становится до некоторой степени охраной: ни Спинозу, ни Лессинга не сажали в темную комнату, не
ставили в угол; таких людей иногда преследуют и убивают, но не унижают мелочами, их посылают на эшафот, но не в рабочий
дом.
Разговор кончается. Женщина приписывается к поселенцу такому-то, в селение такое-то — и гражданский брак совершен. Поселенец отправляется со своею сожительницей к себе домой и для финала, чтобы не ударить лицом в грязь, нанимает подводу, часто на последние деньги.
Дома сожительница первым делом
ставит самовар, и соседи, глядя на дым, с завистью толкуют, что у такого-то есть уже баба.
Все мысли и чувства Аграфены сосредоточивались теперь в прошлом, на том блаженном времени, когда была жива «сама» и
дом стоял полною чашей. Не стало «самой» — и все пошло прахом. Вон какой зять-то выворотился с поселенья. А все-таки зять, из своего роду-племени тоже не выкинешь. Аграфена являлась живою летописью малыгинской семьи и свято блюла все, что до нее касалось. Появление Полуянова с особенною яркостью подняло все воспоминания, и Аграфена успела,
ставя самовар, всплакнуть раз пять.
Многого, что делается в
доме, Галактион, конечно, не знал. Оставшись без денег, Серафима начала закладывать и продавать разные золотые безделушки, потом столовое серебро, платье и даже белье. Уследить за ней было очень трудно. Харитина нарочно покупала сама проклятую мадеру и
ставила ее в буфет, но Серафима не прикасалась к ней.
Жалованьишко-то куда не велико, а тут и одень, и обуй, и
дом поставь, и гостей принимай.
И все убрали, все разукрасили роскошно, одних зеркал больше пятисот
поставили в Главном
доме…
Схоронивши мать, Зиновий Алексеич переселился в Вольск. Выстроил там лучший
дом в городе, разубрал его, разукрасил, денег не жалея, лишь бы отделать все в «наилучшем виде», лишь бы каждому кидалось в глаза его убранство, лишь бы всяк, кто мимо
дома ни шел, ни ехал, — все бы время на него любовался и, уехавши, молвил бы сам про себя: «Сумел
поставить хоромы Зиновий Алексеич!»
— А ведь я было на усадьбе хотел особый
дом для нее
ставить; теперь, значит, не нужно? — сказал Патап Максимыч. — Когда свадьба-то?
— Уж больно велики хоромы-то вы им в лесу
поставили. Что твой господский
дом!
— Первые годы после моего странства были самые прибыльные, — сказал Герасим Силыч. — Потом истратился на семью,
дом поставил, землю купил, племянников от рекрутчины освободил, от того капиталу и стало у меня много поменьше. А ведь по капиталу и барыш.
— Сегодня ж изготовлю, — молвила Макрина и, простясь с Марком Данилычем, предовольная пошла в свою горницу. «Ладно дельцо обделалось, — думала она. — После выучки дом-от нам достанется. А он, золотая киса, домик хороший
поставит, приберет на богатую руку, всем разукрасит, души ведь не чает он в дочке… Скажет матушка спасибо, поблагодарит меня за пользу святой обители».
В каждом заводе по господскому
дому поставил, и каждый
дом дворцом глядел.
По
домам обучать Красноглазиха не ходила, разве только к самым богатым; мальчики, иногда и девочки сходились к ней в лачужку, что
поставил ей какой-то дальний сродник на огороде еще тогда, как она только что надела черное и пожелала навек остаться христовой невестой.
Дом при ней
поставил, разукрасил его на славу и привез из Сызрани на новоселье молодую хозяйку, женился он там на богатой купеческой дочке.
Надо
дом ставить пятистенный, — немного помолчав, примолвил Марко Данилыч.
— Оно, конечно, времени прошло много. Отца родного позабудешь, не то что кого другого, — сказал Патап Максимыч. — Однако ж мне пора в красильнях моих побывать. Оставайтесь покамест одни, люди ведь знакомые. А ты, Дарья Сергевна, закусочку покамест
поставь, да водочки, да винца, какое
дома случилось. А я сейчас и назад. И до возврата моего закуски не убирай.
Веселая гульба чуть не до света шла. Не раз порывался домой Василий Борисыч, но парни не пускали, обещаясь проводить до́
дому и дорогой беречь от волков, а при этом просили
поставить на стол кубышечку бальзамчику.
— Еще ничего, — отвечала Марья Ивановна. — Сионскую горницу сделали, не очень велика, однако человек на двадцать будет. Место в Фатьянке хорошее — уютно, укромно, от селенья не близко, соседей помещиков нет, заборы
поставила я полторы сажени вышиной. Шесть изб возле
дома также
поставила, двадцать пять душ перевела из Талызина. Все «наши».
У нас в деревне обчество, значит, здесь тебе нечего делать — в город ступай, там себе хоромы
ставь, а твой
дом на нашей мирской земле ставлен, значит, его следует в обчество отдать».
Василий Фадеев растворил меж тем воротá и
поставил тарантас с лошадьми на крытом дворе. Овес взят был из
дома, задал он его по гарнцу каждой лошадке и завалился спать в тарантасе.
Приехал к Кисловым Пахом и, не входя в
дом, отпряг лошадку,
поставил ее в конюшню, задал корму, втащил таратайку в сарай и только тогда пошел в горницы. Вообще он распоряжался у Кисловых, как у себя
дома. И Степана Алексеича и Катеньку нашел он в спальне у больной и вошел туда без доклада. Все обрадовались, сама больная издала какие-то радостные звуки, весело поглядывая на гостя.
— Самый он и есть, — молвил Марко Данилыч. — Зиновий Алексеич допрежь и сам-от на той мельнице жил, да вот годов уж с пяток в городу́
дом себе
поставил. Важный
дом, настоящий дворец. А уж в
доме — так чего-чего нет…
Избу поновил, два новых венца под нее подвел, проконопатил, покрыл новым тесом, переложил печи, ухитил двор, холостые строенья кои исправил, кои заново
поставил, словом — все в такой привел вид, что чистый, просторный чубаловский
дом опять стал лучшим по деревне и по всей окольности.
— Есть, — ответил Василий Петрович. — Довольно-таки… Носятся слухи, что и дом-то в лесу Марья Ивановна ради фармазонства
поставила. Сергей-от лесник за попа, слышь, у них!..